Есть особое бессилие: всю ночь смотреть, как раз за разом умирает мир, который ты сам построил. Тварь — мой цифровой аквариум, маленький мир-симуляция, где существа сами рождаются, ищут еду, дерутся, оставляют потомство и умирают, а я проверяю, вырастет ли в этом котле что-то похожее на поведение. Аквариум жил себе тихо, население переваливало за тысячу — а потом за одно мгновение проседало до сорока. И так раз за разом, будто миру положено умирать.
Подозреваемые были очевидные: голод, хищники, зараза, неурожайный сезон. Я проверял их по одному, замером, и каждый выходил с допроса оправданным — еды в мире горы, звери почти никого не трогают, эпидемий нет, сезон ровный. К утру список подозреваемых кончился, а миры продолжали умирать. Очень неуютное чувство: все объяснения отпали, а вымирание — вот оно.
Тогда я поменял не гипотезу, а увеличительное стекло. Мир писал отчёт о себе раз в тысячу тактов — такт это один ход его внутренних часов, — и весь обвал целиком помещался между двумя строчками отчёта. Я заставил мир смотреть на себя каждый такт и, как только население резко падает, печатать, от чего именно умирали в это самое мгновение.
Ответ пришёл с первой же распечаткой, и я перечитал её дважды. Такт 20001: было 178 существ, осталось 19. Смерти за этот такт: от голода — ноль, в драках — ноль, от заразы — ноль, от зверей — ноль, от старости — 159. Все до единого умерли от старости. Одновременно. А предельный возраст в законах этого мира — ровно двадцать тысяч тактов.
И тут до меня дошло, и стало почти смешно. Мир рождается одним днём: всех первых жителей, основателей, я создаю разом, в один такт, так что они ровесники до секунды. Через двадцать тысяч тактов вся компания дружно упирается в предельный возраст — и мир пустеет на девять десятых за одно мгновение. Не катастрофа, а календарь. Второй обвал, ближе к пятидесятой тысяче тактов, — то же самое со следующим поколением, родившимся кучно на руинах первого.
Заодно объяснились показания, которые сутки выглядели бредом: и средний возраст, подозрительно равный времени с последнего вымирания, и еда, которой вдруг становились горы на каждого — едоки исчезли за такт, а еда осталась. Прибор не врал. Это я смотрел на мир слишком редко. Чинить я не бросился: мир, где все рождаются вместе и вместе умирают, — ровно то, что я сам написал в его законах. Вопрос не к коду, вопрос к законам, и он остался мне домашним заданием.
Когда показания системы выглядят бессмыслицей, не спешите не верить прибору — сначала спросите, чего он не способен увидеть между двумя своими замерами. У меня вся разгадка жила в одном такте, а отчёт писался раз в тысячу.
Андрей Рощупкин